Наверное, она что–то предчувствовала, и предчувствие это сбылось – 11 марта 1976 года, около восемнадцати часов, у меня дома. Мы собирались в кино, на Профессия: репортер, она зашла немного пораньше, мама сделала кофе, открыла Cotes du Rhône, мы болтали в мастерской.
Помню, я говорил о Выспяньском – сама тема подозрительна, к Выспяньскому я всегда был равнодушен. Они слушали с возрастающим изумлением, а мама даже спросила, не принял ли я чего; не «не выпил ли» чего–нибудь, кроме этого стакана вина, а «не принял ли», видимо, это больше ассоциировалось с колесами. Я ответил фразой, должно быть, крайне неуместной, потому что мама вскрикнула – кажется, это было мое имя. Ее крик замыкает реестр, из остального, как во сне, помню только отрывочные картины: какая–то машина, старый дед открывает ворота… Очнулся я, только когда лысый очкарик спрашивал у меня имя и фамилию.
Я ответил правильно и оглядел комнату. Это явно был кабинет врача, мы сидели там втроем – лысый, я и Милена.
– Ты знаешь, где находишься?
– Догадываюсь, что в больнице, а может, на Скорой помощи. У меня был коллапс, я наверное, потерял сознание, да?
Врач что–то записал, я взглянул на Милену, но выражение ее лица ничего мне не сказало.
– У тебя, приятель, было помрачение сознания. Придется остаться у нас на пару дней, пройти обследование.
Я чувствовал – такие вещи всегда чувствуешь – что это ложь, коварство, что меня хотят держать здесь гораздо дольше.
– Я согласен обследоваться, но в больницу не лягу!
Нервы сдали, и я разревелся, как сопляк.
– Ленка, что со мной?! Что там, дома, случилось?!
Я осознал отсутствие матери, и меня настигла жуткая мысль, что я мог что–то ей сделать.
– Ленка, где мама?!
– В коридоре.
Потом она рассказывала: маму так трясло, что она не смогла помогать до конца. Еще держалась, когда меня везли на Скорой, но потом пришлось дать ей фенактил.
– Ты болтал глупости, крушил все вокруг.
Милена подходит и кладет мне на плечо руку. Врач незаметно делает ей знак не вдаваться в подробности.
–Ты должен здесь остаться, в этом состоянии ты себя совершенно не контролируешь.
– Боже мой, это сон, это неправда!
Рыдая, я вжимаюсь в ее пушистый мохеровый свитер. В кабинет входят два бугая, чтобы снять с меня шмотки и одеть в больничную пижаму; я не в состоянии сопротивляться, как не в состоянии был бы сопротивляться самому себе, если бы на меня снова нашло.
– Я все время буду с тобой, – шепчет Милена, а бугаи, как палачи перед казнью, тактично ждут, пока приговоренный простится с любимой.
Мне скормили десятки лекарств, сделали кучу анализов. Одурев от психотропной химии, я шлялся туда–сюда по длинному коридору. Вонь лизола, пропотевших пижам, испражнений, потому что некоторые срали где попало; но все перекрывал застаревший запах табака: психи буквально прикуривали одну от другой, какой–то дед даже курил целую пачку сразу, скрепив папиросы аптекарской резинкой. Молчащие аутисты, несчастные доходяги с разнообразными поражениями, на костылях, на колясках, и над всем этим птичником несколько гестаповских санитаров и врачи, пьющие по кабинетам кофе, послав все в задницу.
– Ты должен верить, что остался прежним, даже стал лучше, обогатившись таким опытом.
О’Брайен машет рукой, показывая, что под опытом подразумевает этот здешний антураж. Он восхищен каким–то совершенно овощеподобным старцем, которого встретил этажом ниже, когда шел ко мне. Дедуля беспомощно стоял, запутавшись в спущенных брюках пижамы, в одних кальсонах, однако улыбался и словно заигрывал со всеми, кто равнодушно проходил мимо. О’Брайен равнодушно не прошел:
– Наденьте брюки; если сами не можете, я помогу вам.
– Зачем? Я ведь отсюда никуда не выхожу, – ответил старик.
– Ты понимаешь? Он смирился со своим положением!
А я, по мнению О’Брайена, смиряться не должен, мне следует найти силы к сопротивлению – в себе, в религии, в любви, дружбе с ним. Он приходит попеременно с Миленой, как будто соперничая с ней за меня; больше всего его раздражает, что она теперь действительно имеет большее влияние и мне ближе. Это Милена привезла меня сюда, Милена обещала, что будет со мной; Михал узнал обо всем только через три дня, а пришел через пять.
– Старик, все это бессмысленно, у меня, может быть, рак мозга.
Не помню, откуда я это взял, наверное потому, что действительно такую симптоматику дают иногда новообразования. Мне сделали энцефалограмму, она оказалась почти в норме; назначили более рискованную диагностическую процедуру, но мама не согласилась, а потом самый главный профессор подтвердил, что и правильно.
Милена объясняет, что у меня нет никакого рака, по ее мнению со мной все случилось от водки, да еще с труксалом; она готовила мне эти коктейли и теперь чувствует себя виноватой – по крайней мере, так она говорит.
А Михал – нет, наоборот: совсем не разгоняет онкологические страхи, считая, что они укрепят мой опыт.
– Ты был щенком, болезнь дает тебе шанс стать зрелым.
Чем страшнее болезнь, тем быстрее и полнее созревание – так он, наверное, думает. Как суровый отец, он хочет научить меня побеждать страх, и потому не утешает, не разубеждает, когда я впадаю в онкологическую истерику.
– Ты был щенком, – повторяет он. – Зависел от родителей, потом от нее, – он говорит о Милене безлично, в третьем лице, так, как некоторые племена не произносят имени дьявола или тигра. – Это не был равноправный союз, – я не понимаю, почему он употребляет прошедшее время, ведь Ленка еще меня навещает. – Она навязала тебе все: свое циничное мировоззрение, свое отношение к людям. Разве ты не видишь, как ты изменился?
– Может, как раз созрел?
– Нет. Она нарядила тебя, как взрослого, и к тому же полностью на свой вкус. Она выбрала тебе маску, может, именно этого твоя психика и не вынесла.
Он уже тогда, наверное, читал гуманных психиатров, в каждом проявлении безумия склонных искать маски, бегство, неправильные эмоциональные связи и т.д. Этот дед без порток тоже был загнан в болезнь – может, родителями, может, какой–нибудь собственной Миленой.
В начале мая Михал О’Брайен совершил решительный шаг.
– У нее теперь живет Замшиц.
– Дедок?
Мы сидели в больничном кафе. Чтобы подсластить информацию, он заказал мне пирожное. Вот почему он употреблял прошедшее время и говорил о наших отношениях, как об уже завершившихся, подлежащих оценке и анализу.
– У нее была вечеринка, кажется, в следующую субботу…, – в следующую за тем, как я попал сюда. – Витольд, будь мужественным и прими это как благо.
Всякий, пользующийся такой стилистикой, был бы смешон, но не О’Брайен, который – хоть иначе, чем Орловский – тоже стоял над своей эпохой. На пьяных тусовках, где трахались по углам, в грохоте хард–рока он спокойно, с достоинством произносил такие слова, как Бог, благодать и мужество, и никто не издевался, наоборот, все восхищались, по крайней мере, внимательно слушали. Нравившиеся ему порядочные, культурные девушки, и вытащенные из–под мужиков развеселые потаскушки, тоже ему нравившиеся, обвивали его неувядаемым веночком обожания.
Но беда тому, кто попытался бы копировать тон и стиль О’Брайена – он скатился бы на самое дно шутовства – и беда тому, кто, как он, сунулся бы в чужую жизнь.
На следующий день пришла Ленка, мы говорили в том же самом кафе. Я сказал, что знаю о Замшице, а дальше – все то, что выходил по больничному коридору и вылежал за бессонную ночь: что я стерпел Дарека, перестрадал ту майку у нее после Нового года, но это – настоящий аут. Я болен, она уверяет, что будет со мной, а через три дня идет в койку с другим, к тому же с моим приятелем.
– Кто тебе все это наплел?
Она уверяет меня, что Замшиц действительно иногда живет на Батория, потому что полаялся со своими стариками, у нее теперь бывает много людей, много ребят.
– И естественно, Витэк, с каждым я пилюсь.
Обманутые хотят верить, что таковыми не являются, и я тоже охотно бы поверил, если бы мне сказал об этом кто–нибудь другой, даже сам Замшиц – я решил бы, что он хвастает. Но О’Брайен солгать не мог, он входил в мою Всегда Правдивую Троицу: отец, мать и он.
Я психую не только из–за самой ситуации, но и потому, что до боли готовился к этому разговору, и сейчас как бы мой экзамен; Милена видит мои трясущиеся лапы, нескоординированные движения и две сигареты в пепельнице.
– Послушай, малыш.
Тихо, холодно, спокойно она говорит, что вот уже два месяца ежедневно тратит время, чтобы прийти в это неприятное место – во имя нашей дружбы и веры, что сейчас ее присутствие мне особенно нужно.
– Но если моя персона тебя только раздражает, то, правда, жалко на это сил. Скажи ясно: мне тебя навещать дальше?
До меня дошло: ее посещения возможны будут только при том условии, что я никогда не упомяну ни о Замшице, ни о чем–нибудь другом, о чем, возможно, проинформирует меня Михал, и, хотя я смертельно хотел, чтобы она приходила, пришлось сказать «нет!»
– Хорошо.
Она встает и на прощанье кладет передо мною пакет с соком, фруктами и иллюстрированным журналом; принято носить такое близким в больницу, и она старательно проделывала это пятьдесят с чем–то дней, а теперь сделала в последний раз.
– Держи ноги в тепле.
Kanał
RSS
