Однажды вечером Тадекс нашел Милену, меня и Сампалу в «Зеленом гусе»; мы были там, потому что проветривали квартиру. Проветриванием Милена называла походы куда–нибудь, необходимые, чтобы не свихнуться. Они предварялись распахиванием настежь окон; энергии обычно хватало, чтобы дойти до аллеи Независимости, где находился этот кабак, и потому Тадекс, не застав нас дома, догадался, где мы, и туда отправился. Его бывшая жена уехала с ребенком, хата осталась в его распоряжении, и он мог нас принять. Милене понравилась идея перемены мест, и мы сели в такси. «На Королевскую», – скомандовал Тадекс. Он жил напротив Саксонского Сада, в старом, странном доме, словно вытянутом ввысь, и потому страдавшем избытком неуютного, холодного пространства. По дороге он велел водителю остановиться у магазина «Деликатесы», выскочил и вернулся с пятью поллитровками в сумке. Звякнув ими, похвастался, что сегодня у него есть пара монет.
Его жены действительно не было, и он распорядился по–барски: сварил кофе, пустил музыку, сыпанул на тарелку печенья; физиономия у него была такая, словно он угощал нас икрой и устрицами.
– Иногда я не понимаю, что я делаю с этими людьми, – сказала Милена, когда мы на минуту остались вдвоем.
В отличие от Бронки Самплавска была ей несимпатична – «иногда она напоминает мне мою старушку, притом в плебейском издании». Думаю, Йолька – так звали Самплавскую – тоже ее не любила, но, как и все мы, заблудилась на трансатлантике и безвольно на нем осталась. Да и куда было ей возвращаться? В пустую квартиру, откуда выехал любимый мужик, где все его напоминало, и к тому же за неуплату отключили телефон, свет и газ? К дочери, которую она родила в семнадцать лет и которая оказалась для нее непосильным бременем? Именно из–за этого отношения к ребенку Милена сравнивала Сампалу с Данутой Верой Храбич и считала моральным уродом.
– Извини, – неожиданно спохватывается она, – я забыла, что она твоя девушка.
Тогда, на той пьянке, я двенадцатый и последний раз трахался с Йолькой. Милена права. Что мы делаем с этими людьми, в квартирах, как у Тадекса, где буквально несет плачем, болью и скандалами, сопровождающими будни алкоголика? Трансатлантик еще имеет какой–то свой, богемный стиль, а здесь уже только хамская проза, и потому мне так плохо: я предчувствую, что через несколько лет могу навсегда погрязнуть в чем–то похожем, что это и есть порт назначения, к которому мы плывем. А у Милены, наоборот, хорошее настроение, она как всегда гибка, может приспособиться и к этому антуражу тоже, даже одета и накрашена подходяще. Интересно, когда у нее рождаются беспокойные мысли о людях и жизни, если она всегда и со всеми так веселится?
Мы уже здорово напились, когда раздался звонок в дверь.
– Тадекс, жена вернулась, – говорит Милена, такие шутки – это один из
элементов мимикрии. Он и без ее шуток выглядит встревоженным, лисьи глазки стреляют по углам, словно он боится, что кто–то уже вошел в квартиру и прячется.
– Простите, – говорит он и идет в длинную, как кишка, прихожую.
Гремит магнитофон, мы не слышим, что там происходит, и только его крик заглушает децибелы тяжелого рока. Тадкес звал на помощь, я сдрейфил, а Милена встала, приглушила музыку, и тогда мы услышали, что его бьют.
– Это не жена, – сказала она и посмотрела на меня так же, как когда овчарки Орловского разорвали дворняжку: «там за дверью – боль, но не наша, и потому давай спокойно подождем».
И мы ждали, наверное, с минуту, а может, четверть часа, трудно сказать. Звуки, доносящиеся до нас, изменились, после ударов были слова, какой–то диалог, и наконец вернулся Тадекс– в порванной рубахе и в сопровождении двоих типов лет тридцати.
– Одолжите две тысячи, – попросил он нас тихо и шмыгнул носом, будто
собираясь расплакаться, но это кровь текла у него из носа, а он периодически утирался рукой.
Я со страхом посмотрел на мужчин. Тот, что пониже, выглядел настоящим бандитом – как с фото о розыске, под глазом татуировка – то есть все ясно. Высокий стоял ко мне спиной, я ожидал, что, когда он обернется, я увижу такую же морду, а то и похуже. То, что я увидел, было неожиданно. Ни на бандита, ни даже на хама он похож не был. Смуглой кожей и темными мечтательными глазами он напоминал южанина. Его можно было бы живьем перенести в окрестности Аяччо, если бы не дубленка – роскошный белый русский офицерский тулуп, о таком я сам мечтал, но я не сумел бы носить его так небрежно, с таким понтом, нараспашку. Да и зачем, ведь у меня он не открывал бы торса боксера–тяжеловеса.
– Откуда?
Йолька делает какой–то беспомощный жест, у меня денег, конечно, тоже нет, одна Милена вынимает из сумочки две пятисотенных.
– У меня только тысяча, если этого вам хватит… – обращается она к мужчине в тулупе, точно ощутив, что главный он, а не тот, второй.
Мгновение они смотрят друг на друга, и неожиданно он улыбается – именно так, как южане улыбаются красивым девушкам.
– Спрячь деньги, дочурка, не стоит платить за это чмо.
И протягивает к ней руку. Я вижу, что Милена боится, только прекрасно это скрывает, когда она подает ему руку, а он долго в задумчивости держит ее в своей – мощной, покрытой наколками.
– Яцек Хорунжий – сказал он. – К сожалению, выше меня не продвинули.
И когда он так представился, она, должно быть, почувствовала, что опасность миновала, и, расслабившись, рассмеялась.
– Милена Храбич.
Я сидел рядом с Йолькой Самплавской, которая еще абсолютно не расслабилась, и действительно имела основания бояться: на нее, в свою очередь, хищно поглядывал тот, другой. Тишину прервал Тадекс.
– Яцек, честное слово, завтра получишь всю сумму!
Хорунжий пожал плечами: теперь его интересовала только Милена. Он снял дубленку и стоял перед нами в белоснежном, обтягивающем свитере гольф и белых же джинсах «Левис», заправленных в черные как смоль сапоги.
– Держи, – бросил он дубленку Тадексу, как лакею. – И включи хорошую музыку!
Тадекс одной рукой держал дубленку, второй перебирал кассеты и так трясся, что рассыпал все по полу; я нагнулся, поднял первую попавшуюся, это было какое–то танго. Показав ее, я вежливо спросил, подойдет ли, Хорунжий молча кивнул и пригласил Милену на танец.
Я знал, что она хорошо танцует, но до сих пор видел ее только на вечеринках и дискотеках, где плясали диско, фри, максимум, рок–н–ролл. Танго в исполнении Милены было для меня новостью, а в их парном исполнении – шоком. Это был не просто танец, в котором оба жили так, будто сама природа одарила их каким–то геном танго. Это была прежде всего игра, спор: чье тело сильнее чувствует ритм, кто свободнее и смелее в сближениях ног и бедер. Когда я смотрел на Милену и Хорунжего, мне стало ясно, почему так долго танго считалось разнузданным и скандальным танцем.
– Теперь вы будете мне сниться каждую ночь, – сказал Хорунжий, когда музыка стихла.
Я привык, что такое говорят женщинам в шутку, но он как будто сказал это от чистого сердца и только ей, я услышал только потому, что он не договорил, пока играла музыка, и последние слова прозвучали в тишине. Это, видимо, была кульминация длинного текста в том же стиле.
– Забавный тип, – произносит Милена, когда мы возвращаемся на такси.
Йолька осталась с Тадексом, прикладывать ему компрессы к разбитому носу.
– Я потерял Сампалу.
Ирония прикрывает недовольство, потому что хотя она и не возбуждала во мне сильных чувств, все–таки неприятно, что теперь ее дерет кто–то другой.
Милена меня совсем не слушает и думает о Хорунжем.
Kanał
RSS
